Я - миллионер
Back Up Next

_ (68)

 ГЛАВА XXXIV. ДРУЖБА С ЮНОСТЬЮ

 

  Поезд шел в Черноморск.. Первый пассажир снял пиджак, повесил его на медную завитушку багажника, потом стащил ботинки, пОочередно поднося толстые ножки почти к самому лицу, и надел туфли с языками.

  -- Слышали вы историю про одного воронежского землемера, который оказался родственником японского микадо? -- спросил он, заранее улыбаясь.

  Второй и третий пассажиры придвинулись поближе. Четвертый пассажир уже лежал на верхнем диване, под колючим малиновым одеялом, недовольно глядя в иллюстрированный журнал.

  -- Неужели не слышали? Одно время об этом много говорили.

Это был обыкновенный землемер -- жена, одна комната, сто двадцать рублей жалованья. Фамилия Бигусов. Обыкновенный, ну, совершенно незамечательный человек, даже, если хотите знать, между нами говоря, хам. Приходит он однажды со службы, а у него в комнате сидит японец, в таком, между нами говоря, отличном костюме, в очках и, если хотите знать, в ботинках из змеиной кожи, последняя новость. "Ваша фамилия -- Бигусов? " --

спрашивает японец. "Да", -- говорит Бигусов. "А имя-отчество"?

-- "Такое-то", - отвечает. "Правильно, - говорит японец, -- в таком случае не будете ли вы любезны снять толстовку, -- мне нужно осмотреть ваше голое туловище". -- "Пожалуйста", --

говорит. Ну, между нами говоря, если хотите знать, японец туловище даже не рассматривал, а сразу кинулся к родимому пятну. Было у Бигусова такое пятно на боку. Посмотрел на него японец через увеличительное стекло, побледнел и говорит:

"Поздравляю вас, гражданин Бигусов, и позвольте вам вручить посылку и пакет". Жена, конечно, открыла посылку. А там, если хотите знать, лежит в стружках японский обоюдоострый меч.

"Почему же мне меч? " -- спросил землемер. "А вы, говорит, прочтите письмо. Там все написано. Вы самурай". Тут Бигусов тоже побледнел. Воронеж, если хотите знать, не особенно большой центр. Между нами говоря, какое там может быть отношение к самураям? Самое отрицательное. Ну, делать нечего. Бигусов берется за письмо, вскрывает четырнадцать восковых печатей и читает его. Что же вы думаете? Оказалось, что ровно тридцать шесть лет тому назад проезжал через Воронежскую губернию один японский полупринц-инкогнито. Ну, конечно, между нами говоря, спутался его высочество с одной воронежской девушкой, прижил ребенка инкогнито. И даже хотел жениться, только микадо запретил шифрованной телеграммой. Полупринцу пришлось уехать, а ребенок остался незаконный. Это и был Бигусов. И вот по прошествии стольких лет полупринц стал умирать, а тут, как назло, законных детей нету, некому передать наследство, и к тому же угасает знаменитый род, что для японца хуже всего. Ну, пришлось вспомнить про Бигусова. Вот привалило человеку счастье! Сейчас, говорят, он уже в Японии. Старик умер. А Бигусов теперь принц, родственник микадо и к тому же еще, между нами говоря, получил наличными миллион иен. Миллион! Такому дураку!

  -- Дали бы мне миллион рублей! -- сказал второй пассажир, суча ногами. -- Я бы им показал, что делать с миллионом!

  В пролете между верхними диванами появилась голова четвертого пассажира. Он внимательно поглядел на человека, точно знавшего, что можно сделать с миллионом, и, ничего не сказавши, снова закрылся журналом.

  -- Да, -- сказал третий пассажир, распечатывая железнодорожный пакетик с двумя индивидуальными сухарями, --

бывают различные факты в области денежного обращения. У одной московской девицы в Варшаве умер дядя и оставил ей миллионное наследство, а она даже не знала. Но там, за границей, пронюхали, и уже через месяц в Москве появился довольно приличный иностранец. Этот голубчик решил жениться на девушке, пока она не проведала про наследство. А у нее в Москве был жених, тоже довольно красивый молодой человек из Палаты мер и весов. Она его. очень любила и, естественно, не хотела выходить замуж за другого. А тот, иностранец, прямо с ума сходил, посылал ей букеты, конфеты и фильдеперсовые чулки. Оказывается, иностранный голубчик приехал не сам от себя, а от акционерного общества, которое образовалось специально для эксплуатации дядиного наследства. У них даже был основной капитал в восемнадцать тысяч злотых. Этот их уполномоченный должен был во что бы то ни стало жениться на девушке и вывезти ее за границу!

Очень романтическая история! Представляете себе положение уполномоченного! Такая ответственность! Ведь он взял аванс и не может его оправдать из-за этого советского жениха. А там, в Варшаве, кошмар! Акционеры ждут, волнуются, акции падают. В общем, все кончилось крахом. Девушка вышла замуж за своего, советского. Так она ничего и не узнала.

  -- Вот дура! - сказал второй пассажир. - Дали бы мне этот миллион!

  И в ажитации он даже вырвал из рук соседа сухарик и нервно съел его.

  Обитатель верхнего дивана придирчиво закашлял. Видимо, разговоры мешали ему заснуть.

  Внизу стали говорить тише. Теперь пассажиры сидели тесно, голова к голове, и, задыхаясь, шептали:

  -- Недавно международное общество Красного Креста давало объявление в газетах о том, что разыскиваются наследники американского солдата Гарри Ковальчука, погибшего в тысяча девятьсот восемнадцатом году на войне. Наследство-миллион! То есть было меньше миллиона, но наросли проценты... И вот в глухой деревушке на Волыни...

  На верхнем диване металось малиновое одеяло. Бендеру было скверно. Ему надоели вагоны, верхние и нижние диваны, весь трясущийся мир путешествий. Он легко дал бы полмиллиона, чтобы заснуть, но шепот внизу не прекращался:

  -- ... Понимаете, в один жакт явилась старушка и говорит:

"Я, говорит, у себя в подвале нашла горшочек, не знаю, что в горшочке, уж будьте добры, посмотрите сами". Посмотрело правление жакта в этот горшочек, а там золотые индийские рупии, миллион рупий...

  -- Вот дура! Нашла кому рассказывать! Дали бы мне этот миллион, уж я бы...

  -- Между нами говоря, если хотите знать, -- деньги -- это все.

  -- А в одной пещере под Можайском...

  Сверху послышался стон, звучный полновесный стон гибнущего индивидуума.

  Рассказчики на миг смутились, но очарованье неожиданных богатств, льющихся из карманов японских принцев, варшавских родственников или американских солдат, было так велико, что они снова стали хватать друг друга за колени, бормоча:

  -- И вот когда вскрыли мощи, там, между нами говоря, нашли на миллион...

  Утром, еще затопленный сном, Остап услышал звук отстегиваемой шторы и голос:

  -- Миллион! Понимаете, целый миллион... Это было слишком.

Великий комбинатор гневно заглянул вниз. Но вчерашних пассажиров уже не было. Они сошли на рассвете в Харькове, оставив после себя смятые постели, просаленный листок арифметической бумаги, котлетные и хлебные крошки, а также веревочку. Стоящий у окна новый пассажир равнодушно посмотрел на Остапа и продолжал, обращаясь к двум своим спутникам:

  -- Миллион тонн чугуна. К концу года. Комиссия нашла, что объединение может это дать. И что самое смешное -- Харьков утвердил!

  Остап не нашел в этом заявлении ничего смешного. Однако новые пассажиры разом принялись хохотать. При этом на всех троих заскрипели резиновые пальто, которых они еще не успели снять.

  -- Как же Бубешко, Иван Николаевич? -- спросил самый молодой из пассажиров с азартом. -- Наверное, землю носом роет?

  -- Уж не роет. Оказался в дурацком положении. Но что было!

Сначала он полез в драку... вы знаете, Иван Николаевич, --

характер... Восемьсот двадцать пять тысяч тонн и ни на одну тонну больше. Тут началось серьезное дело. Преуменьшение возможностей.., Факт! Равнение на узкие места -- факт! Надо было человеку сразу же полностью сознаться в своей ошибке. Так нет! Амбиция! Подумаешь, -- благородное дворянство. Сознаться -- и все. А он начал по частям. Решил авторитет сохранить. И вот началась музыка, достоевщина: "С одной стороны, признаю, но, с другой стороны, подчеркиваю". А что там подчеркивать, что за бесхребетное виляние! Пришлось нашему Бубешко писать второе письмо. Пассажиры снова засмеялись.

  -- Но и там он о своем оппортунизме не сказал ни слова. И пошел писать. Каждый день письмо. Хотят для него специальный отдел завести: "Поправки и отмежевки". И ведь сам знает, что зашился, хочет выкарабкаться, но такое сам нагромоздил, что не может. И последний раз до того дошел, что даже написал: "Так, мол, и так... ошибку признаю, а настоящее письмо считаю недостаточным".

  Остап уже давно пошел умываться, а новые пассажиры все еще досмеивались. Когда он вернулся, купе было подметено, диваны опущены, и проводник удалялся, прижимая подбородком охапку простынь и одеял. Молодые люди, не боявшиеся сквозняков, открыли окно и в купе, словно морская волна, запертая в ящик, прыгал и валялся осенний ветер.

  Остап забросил на сетку чемодан с миллионом и уселся внизу, дружелюбно поглядывая на новых соседей, которые как-то особенно рьяно вживались в быт международного вагона, -- часто смотрелись в дверное зеркало, подпрыгивали на диване, испытывая упругость его пружин и федерканта, одобряли качество красной полированной обшивки и нажимали кнопки. Время от времени один из них исчезал на несколько минут и по возвращении шептался с товарищами. Наконец, в дверях появилась девушка в бобриковом мужском пальто и гимнастических туфлях, с тесемками, обвивавшимися вокруг щиколоток на древнегреческий манер.

  -- Товарищи! -- сказала она решительно. -- Это свинство.

Мы тоже хотим ехать в роскоши. На первой же станции мы должны обменяться. Попутчики Бендера угрожающе загалдели.

  -- Нечего, нечего. Все имеют такие же права, как и вы, --

продолжала девушка. -- Мы уже бросили жребий. Вышло Тарасову, Паровицкому и мне. Выметайтесь в третий класс.

  Из возникшего шума Остап понял, что в поезде с летней заводской практики возвращалась в Черноморск большая группа студентов политехникума. В жестком вагоне на всех не хватило мест, и три билета пришлось купить в международный, с раскладкой разницы на всю компанию.

  В результате девушка осталась в купе, а трое первенцев удалились с запоздалым достоинством. На их места тотчас же явились Тарасов и Паровицкий. Немедля они принялись подпрыгивать на диванах и нажимать кнопки. Девушка хлопотливо прыгала вместе с ними. Не прошло и получаса, как в купе ввалилась первая тройка. Ее пригнала назад тоска по утраченному великолепию. За нею с конфузливыми улыбками показались еще двое, а потом еще один, усатый. Усатому была очередь ехать в роскоши только на второй день, и он не мог вытерпеть. Его появление вызвало особенно возбужденные крики, на которые не замедлил появиться проводник.

  -- Что же это, граждане, -- сказал он казенным голосом, --

целая шайка-лейка собралась. Уходите, которые из жесткого вагона. А то пойду к главному. Шайка-лейка оторопела.

  -- Это гости, -- сказала девушка запечалившись, - они пришли только посидеть.

  -- В правилах воспрещается, -- заявил проводник, --

уходите.

  Усатый попятился к выходу, но тут в конфликт вмешался великий комбинатор.

  -- Что же это вы, папаша, -- сказал он проводнику, --

пассажиров не надо линчевать без особой необходимости. Зачем так точно придерживаться буквы закона? Надо быть гостеприимным.

Знаете, как на Востоке!. Пойдемте, я вам сейчас все растолкую.

  Поговорив с Остапом в коридоре, проводник настолько проникся духом Востока, что, не помышляя уже об изгнании шайки-лейки, принес ей девять стаканов чая в тяжелых подстаканниках и весь запас индивидуальных сухарей. Он даже не взял денег.

  -- По восточному обычаю, -- сказал Остап обществу, --

согласно законов гостеприимства, как говорил некий работник кулинарного сектора.

  Услуга была оказана с такой легкостью и простотой, что ее нельзя было не принять. Трещали разрываемые сухарные пакетики, Остап по-хозяйски раздавал чай и вскоре подружился со всеми восемью студентами и одной студенткой.

  -- Меня давно интересовала проблема всеобщего, равного и тайного обучения, -- болтал он радостно, - недавно я даже беседовал по этому поводу с индусским философом-любителем.

Человек крайней учености. Поэтому, что бы он ни сказал, его слова сейчас же записываются на граммофонную пластинку. А так как старик любит поговорить, -- есть за ним такой грешок, -- то пластинок скопилось восемьсот вагонов, и теперь из них уже делают пуговицы.

  Начав с этой вольной импровизации, великий комбинатор взял в руки сухарик.

  -- Этому сухарику, -- сказал он, -- один шаг до точильного камня. И этот шаг уже сделан.

  Дружба, подогреваемая шутками подобного рода, развивалась очень быстро, и вскоре вся шайка-лейка под управлением Остапа уже распевала частушку:

  У Петра Великого

  близких нету никого.

  Только лошадь и змея,

  Вот и вся его семья.

  К вечеру Остап знал всех по имени и с некоторыми был уже на "ты". Но многого из того, что говорили молодые люди, он не понимал. Вдруг он показался себе ужасно старым. Перед ним сидела юность, немножко грубая, прямолинейная, какая-то обидно нехитрая. Он был другим в свои двадцать лет. Он признался себе, что в свои двадцать лет он был гораздо разностороннее и хуже.

Он тогда не смеялся, а только. посмеивался. А эти смеялись вовсю.

  "Чему так радуется эта толстомордая юность? -- подумал он с внезапным раздражением. -- Честное слово, я начинаю завидовать".

  Хотя Остап был, несомненно, центром внимания всего купе и речь его лилась без запинки, хотя окружающие и относились к нему наилучшим образом, но не было здесь ни балагановского обожания, ни трусливого подчинения Паниковского, ни преданной любви Козлевича. В студентах чувствовалось превосходство зрителя перед конферансье. Зритель слушает гражданина во фраке, иногда смеется, лениво аплодирует ему, но в конце концов уходит домой, и нет ему больше никакого дела до конферансье. А конферансье после спектакля приходит в артистический клуб, грустно сидит над котлетой и жалуется собрату по Рабису-опереточному комику, что публика его не понимает, а правительство не ценит. Комик пьет водку и тоже жалуется, что его не понимают. А чего там не понимать? Остроты стары, и приемы стары, а переучиваться поздно. Все, кажется, ясно

  История с Бубешко, преуменьшившим планы, была рассказана вторично, на этот раз специально для Остапа. Он ходил со своими новыми друзьями в жесткий вагон убеждать студентку Лиду Писаревскую прийти к ним в гости и при этом так краснобайствовал, что застенчивая Лида пришла и приняла участие в общем гаме. Внезапное доверие разрослось до того, что к вечеру, прогуливаясь по перрону большой узловой станции с девушкой в мужском пальто, великий комбинатор подвел ее почти к самому выходному семафору и здесь, неожиданно для себя, излил ей свою душу в довольно пошлых выражениях.

  -- Понимаете, - втолковывал он, - светила луна, королева ландшафта. Мы сидели на ступеньках музея древностей, и вот я почувствовал, что я ее люблю. Но мне пришлось в этот же вечер уехать, так что дело расстроилось. Она, кажется, обиделась.

Даже наверное обиделась.

  -- Вас послали в командировку? -- спросила девушка.

  -- М-да. Как бы командировка. То есть не совсем командировка, но срочное дело. Теперь я страдаю. Величественно и глупо страдаю.

  -- Это не страшно, - сказала девушка, - переключите избыток своей энергии на выполнение какого-нибудь трудового процесса. Пилите дрова, например. Теперь есть такое течение.

  Остап пообещал переключиться и, хотя не представлял себе, как он заменит Зосю пилкой дров, все же почувствовал большое облегчение. Они вернулись в вагон с таинственным видом и потом несколько раз выходили в коридор пошептаться о неразделенной любви и о новых течениях в этой области.

  В купе Остап по-прежнему выбивался из сил, чтобы понравиться компании. И он достиг того, что студенты стали считать его своим. А грубиян Паровицкий изо всей силы ударил Остапа по плечу и воскликнул:

  -- Поступай к нам в политехникум. Ей-богу! Получишь стипендию семьдесят пять рублей. Будешь жить, как бог. У нас --

столовая, каждый день мясо. Потом на Урал поедем на практику.

  -- Я уже окончил один гуманитарный вуз, - торопливо молвил великий комбинатор.

  -- А что ты теперь делаешь? -- спросил Паровицкий.

  -- Да так, по финансовой линии.

  -- Служишь в банке?

  Остап внезапно сатирически посмотрел на студента и внезапно сказал:

  -- Нет, не служу. Я миллионер. Конечно, это заявление ни к чему не обязывало Остапа и все можно было бы обратить в шутку, но Паровицкий засмеялся с такой надсадой, что великому комбинатору стало обидно. Его охватило желание поразить спутников, вызвать у них еще большее восхищение.

  -- Сколько же у вас миллионов? -- спросила девушка в гимнастических туфлях, подбивая его на веселый ответ.

  -- Один, -- сказал Остап, бледный от гордости.

  -- Что-то мало, -- заявил усатый.

  -- Мало, мало! -- закричали все.

  -- Мне достаточно, - сказал Бендер торжественно, С этими словами он взял свой чемодан, щелкнул никелированными застежками и высыпал на диван все его содержимое. Бумажные плитки легли расползающейся горкой. Остап перегнул одну из них, и обертка лопнула с карточным треском.

  -- В каждой пачке по десять тысяч. Вам мало? Миллион без какой-то мелочи. Все на месте. Подписи, паркетная сетка и водяные знаки.

  При общем молчании Остап сгреб деньги обратно в чемодан и забросил его на багажник жестом, который показался Остапу царственным. Он снова сел на диван, отвалился на спинку, широко расставил ноги и посмотрел на шайку-лейку.

  -- Как видите, гуманитарные науки тоже приносят плоды, --

сказал миллионер, приглашая студентов повеселиться вместе с ним.

  Студенты молчали, разглядывая различные кнопки и крючки на орнаментированных стенках купе.

  -- Живу, как бог, -- продолжал Остап, -- или как полубог, что в конце концов одно и то же.

  Немножко подождав, великий комбинатор беспокойно задвигался и воскликнул в самом дружеском тоне:

  -- Что ж вы, черти, приуныли?

  -- Ну, я пошел, -- сказал усатый, подумав, -- пойду к себе, посмотрю, как и чего. И он выскочил из купе.

  -- Удивительная вещь, замечательная вещь, - заметил Остап, -- еще сегодня утром мы не были даже знакомы, а сейчас чувствуем себя так, будто знаем друг друга десять лет. Что это, флюиды действуют?

  -- Сколько мы должны за чай? -- спросил Паровицкий. --

Сколько мы выпили, товарищи? Девять стаканов или десять? Надо узнать у проводника. Сейчас я приду.

  За ним снялись еще четыре человека, увлекаемые желанием помочь Паровицкому в его расчетах с проводником.

  -- Может, споем что-нибудь? -- предложил Остап. --

Что-нибудь железное. Например, "Сергей поп, Сергей поп! " Хотите? У меня дивный волжский бас.

  И, не дожидаясь ответа, великий комбинатор поспешно запел:

"Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке сизый селезень плывет".

Когда пришло время подхватить припев, Остап по-капельмейстерски взмахнул руками и топнул ногой, но грозного хорового крика не последовало. Одна лишь Лида Писаревская по застенчивости пискнула: "Сергей поп, Сергей поп1", но тут же осеклась и выбежала.

  Дружба гибла на глазах. Скоро в купе осталась только добрая и отзывчивая девушка в гимнастических туфлях.

  -- Куда это все убежали? -- спросил Бендер.

  -- В самом деле, -- прошептала девушка, -- надо узнать.

  Она проворно бросилась к двери, но несчатный миллионер схватил ее за руку.

  -- Я пошутил, -- забормотал он, -- я трудящийся. Я дирижер симфонического оркестра!.. Я сын лейтенанта Шмидта!.. Мой папа турецко-подданный. Верьте мне!..

  -- Пустите! -- шептала девушка. Великий комбинатор остался один. Купе тряслось и скрипело. Ложечки поворачивались в пустых стаканах, и все чайное стадо потихоньку сползало на край столика. В дверях показался проводник, прижимая подбородком стопку одеял и простынь.

Back Next