Молочные братья
Back Up Next

_ (51)

  -- Вам кого? - спросил его секретарь, сидевший за столом рядом с дверью. -- Зачем вам к председателю? По какому делу?

  Как видно, посетитель тонко знал систему обращения с секретарями правительственных, хозяйственных и общественных организаций. Он не стал уверять, что прибыл по срочному казенному делу.

  -- По личному, - сухо сказал он, не оглядываясь на секретаря и засовывая голову в дверную щель. - К вам можно?

  И, не дожидаясь ответа, приблизился к письменному столу:

  -- Здравствуйте, вы меня не узнаете? Председатель, черноглазый большеголовый человек в синем пиджаке и в таких же брюках, заправленных в сапоги на высоких скороходовских каблучках, посмотрел на посетителя довольно рассеянно и заявил, что не узнает.

  -- Неужели не узнаете? А между тем многие находят, что я поразительно похож на своего отца.

  -- Я тоже похож на своего отца, -- нетерпеливо сказал председатель. -- Вам чего, товарищ?

  -- Тут все дело в том, какой отец, - грустно заметил посетитель. -- Я сын лейтенанта Шмидта.

  Председатель смутился и привстал. Он живо вспомнил знаменитый облик революционного лейтенанта с бледным лицом и в черной пелерине с бронзовыми львиными застежками. Пока он собирался с мыслями, чтобы задать сыну черноморского героя приличествующий случаю вопрос, посетитель присматривался к меблировке кабинета взглядом разборчивого покупателя

  Когда-то, в царские времена, меблировка присутственных мест производилась по трафарету. Выращена была особая порода казенной мебели: плоские, уходящие под потолок шкафы, деревянные диваны с трех дюймовыми полированными сиденьями, столы на толстых бильярдных ногах и дубовые парапеты, отделявшие присутствие от внешнего беспокойного мира. За время революции эта порода мебели почти исчезла, и секрет ее выработки был утерян. Люди забыли, как нужно обставлять помещения должностных лиц, и в служебных кабинетах показались предметы, считавшиеся до сих пор неотъемлемой принадлежностью частной квартиры. В учреждениях появились пружинные адвокатские диваны с зеркальной полочкой для семи фарфоровых слонов, которые якобы приносят счастье горки для посуды, этажерочки, раздвижные кожаные кресла для ревматиков и голубые японские вазы. В кабинете председателя арбатовского исполкома, кроме обычного письменного стола, прижились два пуфика, обитых полопавшимся розовым шелком, полосатая козетка, атласный экран с Фузи-Ямой и вишней в цвету и зеркальный славянский шкаф грубой рыночной работы.

  "А шкафчик-то типа "Гей, славяне! " -- подумал посетитель.

-- Тут много не возьмешь. Нет, это не Рио-деЖанейро".

  -- Очень хорошо, что вы зашли, -- сказал, наконец, председатель. - Вы, вероятно, из Москвы?

  -- Да, проездом, -- ответил посетитель, разглядывая козетку и все более убеждаясь, что финансовые дела исполкома плохи. Он предпочитал исполкомы, обставленные новой шведской мебелью ленинградского древтреста.

  Председатель хотел было спросить о цели приезда лейтенантского сына в Арбатов, но неожиданно для самого себя жалобно улыбнулся и сказал:

  -- Церкви у нас замечательные. Тут уже из Главнауки приезжали, собираются реставрировать. Скажите, а вы-то сами помните восстание на броненосце "Очаков"?

  -- Смутно, смутно, -- ответил посетитель. -- В то героическое время я был еще крайне мал. Я был дитя.

  -- Простите, а как ваше имя?

  -- Николай... Николай Шмидт.

  -- А по батюшке?

  -- Ах, как нехорошо! " -- подумал посетитель, который и сам не знал имени своего отца.

  -- Да-а, -- протянул он, уклоняясь от прямого ответа, -

теперь многие не знают имен героев. Угар нэпа. Нет того энтузиазма, Я собственно попал к вам в город совершенно случайно. Дорожная неприятность. Остался без копейки.

  Председатель очень обрадовался перемене разговора. Ему показалось позорным, что он забыл имя очаковского героя.

  "Действительно, - думал он, с любовью глядя на воодушевленное лицо героя, - глохнешь тут за работой. Великие вехи забываешь".

  -- Как вы говорите? Без копейки? Это интересно.

  -- Конечно, я мог бы обратиться к частному лицу, - сказал посетитель, - мне всякий даст, но, вы понимаете, это не совсем удобно с политической точки зрения. Сын революционера -- и вдруг просит денег у частника, у нэпмана...

  Последние слова сын лейтенанта произнес с надрывом.

Председатель тревожно прислушался к новым интонациям в голосе посетителя. "А вдруг припадочный? -- подумал он, -- хлопот с ним не оберешься".

  -- И очень хорошо сделали, что не обратились к частнику, -- сказал вконец запутавшийся председатель.

  Затем сын черноморского героя мягко, без нажима перешел к делу. Он просил пятьдесят рублей. Председатель, стесненный узкими рамками местного бюджета, смог дать только восемь рублей и три талона на обед в кооперативной столовой "Бывший друг желудка".

  Сын героя уложил деньги и талоны в глубокий карман поношенного серого в яблоках пиджака и уже собрался было подняться с розового пуфика, когда за дверью кабинета послышался топот и заградительный возглас секретаря.

  Дверь поспешно растворилась, и на пороге ее показался новый посетитель.

  -- Кто здесь главный? -- спросил он, тяжело дыша и рыская блудливыми глазами по комнате.

  -- Ну, я, -- сказал председатель.

  -- Здоров, председатель, -- гаркнул новоприбывший, протягивая лопатообразную ладонь. -- Будем знакомы. Сын лейтенанта Шмидта.

  -- Кто? - спросил глава города, тараща глаза.

  -- Сын великого, незабвенного героя лейтенанта Шмидта, --

повторил пришелец,

  -- А вот же товарищ сидит-- сын товарища Шмидта, Николай Шмидт.

  И председатель в полном расстройстве указал на первого посетителя, лицо которого внезапно приобрело сонное выражение.

  В жизни двух жуликов наступило щекотливое мгновение. В руках скромного и доверчивого председателя исполкома в любой момент мог блеснуть длинный неприятный меч Немезиды. Судьба давала только одну секунду времени для создания спасительной комбинации. В глазах второго сына лейтенанта Шмидта отразился ужас.

  Его фигура в летней рубашке "Парагвай", штанах с матросским клапаном и голубоватых парусиновых туфлях, еще минуту назад резкая и угловатая, стала расплываться, потеряла свои грозные контуры и уже решительно не внушала никакого уважения. На лице председателя появилась скверная улыбка.

  И вот, когда второму сыну лейтенанта уже казалось, что все потеряно и что ужасный председательский гнев свалится сейчас на его рыжую голову, с розового пуфика пришло спасение.

  -- Вася! - закричал первый сын лейтенанта Шмидта, вскакивая. -- Родной братик! Узнаешь брата Колю?

  И первый сын заключил второго сына в объятия.

  -- Узнаю! -- воскликнул прозревший Вася. - Узнаю брата Колю!

  Счастливая встреча ознаменовалась такими сумбурными ласками и столь необыкновенными по силе объятиями, что второй сын черноморского революционера вышел из них с побледневшим от боли лицом. Брат Коля на радостях помял его довольно сильно.

  Обнимаясь, оба брата искоса поглядывали на председателя, с лица которого не сходило уксусное выражение. Ввиду этого спасительную комбинацию тут же на месте пришлось развить, пополнить бытовыми деталями и новыми, ускользнувшими от Истпарта подробностями восстания моряков в 1905 году. Держась за руки, братья опустились на козетку и, не спуская льстивых глаз с председателя, погрузились в воспоминания.

  -- До чего удивительная встреча! -- фальшиво воскликнул первый сын, взглядом приглашая председателя, примкнуть к семейному торжеству.

  -- Да, -- сказал председатель замороженным голосом. --

Бывает, бывает.

  Увидев, что председатель все еще находится в лапах сомнения, первый сын погладил брата по рыжим. как у сеттера, кудрям и ласково спросил:

  -- Когда же ты приехал из Мариуполя, где ты жил у нашей бабушки?

  -- Да, я жил, - пробормотал второй сын лейтенанта, -- у нее.

  -- Что же ты мне так редко писал? Я очень беспокоился.

  -- Занят был, -- угрюмо ответил рыжеволосый. И, опасаясь, что неугомонный брат сейчас же заинтересуется, чем он был занят (а занят он, был преимущественно тем, что сидел в исправительных домах различных автономных республики областей), второй сын лейтенанта Шмидта вырвал инициативу и сам задал вопрос:

  -- А ты почему не писал?

  -- Я писал, - неожиданно ответил братец, чувствуя необыкновенный прилив веселости, -- заказные письма посылал. У меня даже почтовые квитанции есть.

  И он полез в боковой карман, откуда действительно вынул множество лежалых бумажек, но показал их почему-то не брату, а председателю исполкома, да и то издали.

  Как ни странно, но вид бумажек немного успокоил председателя, и воспоминания братьев стали живее. Рыжеволосый вполне освоился с обстановкой и довольно толково, хотя и монотонно, рассказал содержание массовой брошюры "Мятеж на Очакове". Брат украшал его сухое изложение деталями, настолько живописными, что председатель, начинавший было уже успокаиваться, снова навострил уши.

  Однако он отпустил братьев с миром, и они выбежали на улицу, чувствуя большое облегчение.

Back Next